Жизнь при царе Горохе. Заключение. Светлана Михеева

Я очень часто вспоминаю свою бабушку и деда. Босоногое и задорное детство. Старый домик с заваленкой, строительсто нового дома, большой сад летом и белую простыню снега на огороде зимой.

Мне очень повезло в жизни: у меня было две мамочки. Одна - молодая, работающая на Севере, другая- бабушка, рядом. Именно она горячо и правильно любила меня.
Только сейчас, став уже взрослой, я осознала, что именно так и нужно: с любовью и собственным примером. Без лишних слов, но до глубины души.

Моя бабушка Александра Ивановна Устинова была самая лучшая бабушка в мире. Рожденная в 1900 году, «при царе Горохе», как я любила в юности шутить, прожила долгую, трудную, но полную жизнь.
На ее время выпала революция 1917 года, гражданская война, и Великая Отечественная. У бабушки было семеро детей, из них сейчас жива только моя мама.
Всю жизнь моя бабушка трудилась, вела хозяйство, жила очень простой деревенской жизнью. Мое детство рядом с ней было теплым, уютным и радостным. Я помню, как она ходила за поросятами, курами, сажала картошку, радовалась ее цветению. Бабушка продавала груши и яблоки на базаре, не стеснялась. Говорила: «Копейка рубль бережет».

Вставала рано, с петухами, ложилась тоже рано. В старом доме была большая русская печка, в ней в чугуне варила щи, кулеш, пекла на праздники пироги и пышки.

Перед большими праздниками бабушка ставила тесто в большой кастрюле, и на весь дом разлетался его запах с кислинкой.

Когда-то у бабушки было большое хозяйство-две коровы, овцы и лошади. Трудности были всегда. Да раза горел дом. Спасали, что можно было спасти, потом своими силами отстраивали заново.

В годы гражданской войны бабушка переболела тифом. Выжила. Об этом моя Мамка Старая вспоминала со слезами на глазах. Я тогда не понимала, какое это горе. Просто слушала и сопереживала.

По вечерам бабушка молилась перед иконой Христа Спасителя и зажженной лампадкой. Эта икона осталась на память нашем доме.

Молилась она недолго, шепча «Трисвятое» и «Отче наш». А по праздникам она брала меня в Крестовоздвиженский храм, и мы шли больше километра пешком, по дороге вниз, вверх, совершенно не уставая.

Я ни разу не слышала, чтобы она сказала резкое слово или накричала на кого- то.
Междометие «Ну!?» было и критикой, и предостережением, и запретом.
Да и с дедом они почти не ссорились. Говорили всегда по делу.

Бабушка часто приезжала в Инту и везла гостинцы: сало, яйца, связанные ею теплые шерстяные носки. Она сама умела прясть! В доме была прялка, я помню.

И этот дом, в котором мы сейчас живем, тоже построили бабушка и дед. Отец и мама зарабатывали деньги на Севере, отправляли сюда, и здесь шла стройка. Когда это все начиналось, бабушке было 72 года, а деду 80!
Поэтому, я не буду переделывать этот дом, нашу колыбель. Он старенький, скромный, но для меня богатство в другом - в памяти. Об этом я написала очерк «Родовое гнездо».

На мой вопрос, любила ли она деда, когда замуж выходила, бабушка, тихо посмеиваясь, ответила: «Привели свататься, сосватали и все».

Вечерами, когда были закончены все дела по дому, мы с бабушкой выходили за ворота и сидели на скамеечке. Она рассказывала, а я слушала. Дед в это время читал какую-нибудь толстую книгу. Так я и узнавала о той жизни, о том времени.
На одной неделе у бабушки умерло двое детей: Соня и Миша. Об этом я писала в очерке «старица Екатерина».

Сколько горя испытала моя бабушка в своей жизни! А была добра, хотя и строга. Ничего не боялась, ни грозы, ни темноты. Я помню, как она в сильную грозу под ливень с раскатами грома, накинула халат на голову, перекрестившись, пошла закрывать сарай. Тогда молния попала в нашу яблоню – белый налив и расколола ее пополам.
Как- то неуловимо –лучисто, по-доброму вся светилась, хотя была самая простая и обыкновенная женщина.

Вся жизнь ее была для детей, внуков. Для моей бабушки и в мыслях не было жить для себя: всегда были мы, я, для нас. И хватало ведь души и сердца, такта, кротости, времени, внимания, тепла, терпения и любви.
У старенькой верующей женщины, жившей при «царе Горохе» было понимание, что рядом находится маленькая Душа, которой нужно дать самое важное, чтобы потом, шагая по взрослой жизни, если настанут нелегкие времена, можно было черпать силы из свитого родительского гнезда, наполненного бездонной любовью, надежностью и милосердием. Потому что в те давние времена семья не была ограничена только отцом и мамой. Были тетки, дядьки и другие члены рода. Главное, у моей Маки Старой был искренняя и твердая вера. Может, наша семья и держится до сих пор ее любовью и молитвами?

Жизнь сильно изменилась, прошло много лет, и даже сменился век... А я до сих пор помню ее жилистые натруженные руки в мозолях, ставящие противень с пышками в русскую печку и нежное: «СвятОк, вставай, пышки поспели».

Я всегда очень любила деда. У меня был настоящий дед. Солдат, который прошел три войны, защищая Родину: финскую, русско- японскую и гражданскую. Просился воевать в 1941, но его оставили в тылу, так как и там нужны были мужики. Дед горевал.

В тылу он работал на заводе в Ухолово и каждую неделю приходил домой, в Сапожок пешком. Это 21 км туда и обратно столько же.
Дед был молчалив, в старости у него сохранился один глаз, и еще он был глухой.

Дед читал мне книжки и всегда заступался за меня, чего бы я ни вытворила! Я была за ним, как за каменной стеной в прямом и переносном смысле.

Дед молча, одним своим одноглазым взглядом, мог остановить любой конфликт.

Мой дед был столяром. И до сих пор у нас есть столы и тумбочки, сделанные его руками. Это добро бережно хранится в сарае, и рука не поднимается выбросить древнюю мебель или сжечь. Как-то летом сын Даниил жег старые рамы (сколько им можно стоять в углу у сарая), их невозможно было сломать, и они были сделаны без единого гвоздя! И мой сын, правнук деда, со слезами сказал: «Мама, рука не поднимается всё это истребить».

Дед рано ложился и рано вставал. Он ходил за поросятами. Я хорошо помню, как он чистил картошку, всегда была одна ошурка с одной картошки, круговая. Мял «пюре» для «дютки» (так звали всех поросят) и делил на 4 ровные части. Вечерами дед очень любил греться на печке, а я рядом с ним.

Мой дед, Василь Лексеф, как его называли, очень любил пить кофе. За неимением кофемолки, он зерна кофе долбил молотком. У нас до сих пор есть кружка, из которой пил дед. Я забрала ее к себе на Север, а потом, когда мы переехали, привезла обратно в Сапожок. В серванте сохранилась граненая рюмка, из которой дед пил красное вино по праздникам.

В храм Василь Лексеф ходил редко, только по большим церковным праздникам. Один раз перекрестится, но зато как! Не торопясь, основательно, серьезно, со знанием дела.
Не был мой дед богатырем, напротив, был маленький, щупленький, тщедушный, но какая в нем была внутренняя сила и основательность. «Вожжами не перешибешь!», как говорили Сапожке.

Дед очень любил меня. Наверное, он любил меня больше всех. Именно четырех-пятилетним ребенком я прочувствовала, что такое настоящий мужик, глава всего рода. И когда я вижу образ современного якобы настоящего мужчины, транслирующийся с экранов ТВ и глянца, меня разбирает горький смех.

Я точно знаю, что во всех жизненных испытаниях, которые обрушивались на мою голову, именно любовь деда, которой он напитал меня еще в детстве, не дала мне треснуть и пойти под откос...

В день рождения деда, я всегда пью кофе из его кружки, в день его памяти пеку блины, которые так любил мой дорогой сердцу дед.
Чтобы не пропала память о нем, я написала рассказ и назвала его «Дед». В альманахе «Литературная Рязань» он вышел под названием «Я любила нашу горницу».
Я знаю, если дед он прочитал очерк-воспоминание, он бы ничего не сказал, а только чуть улыбнулся бы уголками губ и тепло посмотрел мне в глаза...

Вечная память... Царствие Небесное...

Мой дед: Устинов Василий Алексеевич, годы жизни 24.02.1893 - 03.11.1981.

Моя бабушка Устинова Александра Ивановна, годы жизни 5.08.1900 – 15.04.1988.